Навальный сколько зарабатывает: Навальный раскрыл свои доходы за прошлый год

Содержание

Чем зарабатывает на жизнь Алексей Навальный

Помощник Навального

Следователь по особо важным делам СК МВД Павел Жестеров рассказал «Ведомостям», как он познакомился с Навальным и почему хочет перейти к нему на работу..
«В 2008 г. Навальный совершенно не производил впечатление человека, который делает политическую карьеру. На допросе Навальный сообщил, что решил написать заявление [о том, что «Газпром», закупая газ через посредника «Трастинвестгаз», нанес ему ущерб как акционеру], прочитав книжку Немцова-Милова «Путин. Итоги». Но я сначала не мог понять, что надо этому человеку! Думал, это какая-то провокация. Я его допрошу, признаю потерпевшим и гражданским истцом, а через неделю ко мне этот акционер (имеющий 10 акций компании, то есть меньше 0,00001%) вернется и отзовет свое заявление о гражданском иске. И все?!
Первым делом я поинтересовался у Навального, чем тот занимается. Он тогда еще даже не был адвокатом. Навальный сообщил, что он блогер и человек с активной жизненной позицией и что хочет заявить гражданский иск в рамках уголовного дела, имея свои 10 акций.
Смотрю, человек вроде адекватный, психически нормальный, юридически образованный, разбирается в финансовых схемах. На мошенника не похож – слишком прямолинейный. Ну понимаю, еще был бы крупный акционер, а у него десять акций. В общем на первый взгляд, я решил, что передо мной начинающий «гринмейлер». Причем, явно неопытный, с «Газпрома» то, думаю, что он «отгринмейлит»? Человек не знает реальности. Пока в «Газпроме» с документами до нужного человека дойдешь, много месяцев пройдет. Даже если они захотят договориться, надо несколько лет подписи собирать, а потом еще лет пять согласовывать стоимость отступных.
Тогда я спросил Навального, зачем тому это все надо? Ущерб на его пакет даже в копейках не наберется. Навальный объяснил, что это всего лишь одна сделка, а сколько еще подобных можно потом выявить. Это такая мощная профилактика, которая в будущем отразится на стоимости акций, больше половины которых принадлежит государству.
А потом Навальный задал мне шокирующий вопрос: а зачем вам это надо? Я ответил, что если мне поручили уголовное дело, то я должен его расследовать. На этом месте мы поняли, что разумной логикой друг друга мы не убедим.
В общем, я уговорил Навального недельку подумать. Через неделю пришел и сказал, что все-таки готов подать гражданский иск, но сразу предупреждает, что он от своей позиции (заявления) не при каких условиях не откажется. Другого акционера, желающего подать иск, у следствия не было, хотя мы и обращались с запросом в «Газпром».
Я поверил Навальному. Он написал исковое заявление и был признан потерпевшим. Я с опасением ждал, что через неделю-месяц, он заявление заберет. Это такая бумажка, с которой он мог выйти из определенных кабинетов состоятельным человеком. Но он не стал ее ни продавать, ни обменивать. Я убедился, что никакой корысти у него не было…
После истории с «Трастинвестгазом», ко мне начали обращаться сотрудники ДЭБа и УБЭПов с вопросами, а можно и им получать заявления от Навального, когда необходимо дать толчок какому-нибудь делу, так как зачастую именно его заявление становилось формальным основанием для проведения предварительной проверки. Я переправлял их просьбы Алексею. Он туда ездил и смотрел материалы и решал, писать ли ему заявление. Но не надо думать, что он был этаким безотказным подписантом. Он понимал, что к нему есть запас доверия людей и есть ответственность за заведомо ложный донос…
Я никогда не просил Навального написать заявление, чтобы придать импульс расследованию и никогда не сливал ему информацию, чтобы придать больший резонанс какому-нибудь уголовному делу: к моменту нашего знакомства я расследовал уголовные дела в сфере экономики уже 12 лет, и дела, которые находились в моем производстве, чаще всего уже имели развернутую историю.
Напротив, это Алексей сам часто приходил с интересными материалами. Однажды, я поинтересовался, откуда у него столько материалов, где он их берет? А Навальный ответил: «Есть рядовые офисные работники, которые сидят с утра до вечера на работе и с трудом выплачивают ипотеку, а в соседнем кабинете люди приобретают себе очередную яхту. Вот и растет такой протест в форме копирования этих материалов и отправления их доброму человеку, типа Навального, который напишет заявление в милицию».
Алексей – идеалист. Он считает, что если есть нарушения прав акционера, то делу надо дать ход. Приходит ко мне с этими установками и просит возбудить дело уголовное. Я ему говорю, что невозможно, если подразделение БЭП провело проверку и ничего не обнаружило, то следствие не может отменить постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. А по инструкции сначала все заявления поступают в подразделения БЭП. Как бы я ни относился к его материалу, я юридически не имею права забрать из ОБЭП материалы проверки и возбудить уголовное дело.
В 2008-2009 гг. Навальный не хотел быть политиком, не производил впечатления человека, который будет выступать на площади. В нем был определенный социальный протест, но тогда он не мог себе представить, как далеко это его заведет. За эти четыре года, что я его знаю, он очень сильно изменился. Знаете, вот напишешь пятьдесят раз заявление в ОБЭП, на которое или откажут или вообще его потеряют, и понимаешь, что надо самому идти и что-то менять.
Сейчас количество информации, в которую он вынужден был погрузиться, перешло в качество его личности. В то же время, ниша пустовала и общество нуждалось в таком человеке. Нам всем ему надо помочь.
Я решил перейти на работу к Навальному. Конкретно условия с Навальным не обсуждал. Алексей сам очень удивился, когда я предложил поработать у него. У него большое количество новых дел о коррупции, которые он не успевает ни переваривать, ни перепроверять. Я надеюсь, что смогу помогать ему в этом.
В общей сложности я отработал в органах почти 20 лет, прошел переаттестацию, достиг потолка – старший следователь по особо важным делам. Мне предлагали перейти на административную работу в регионе. Но я решил, что хватит и в декабре написал заявление. Сейчас оформляю пенсию – до нее я дослужился еще в 2008 г. Когда постоянно делаешь сальто с тремя оборотами через себя, прогнувшись, в какой-то момент устаешь. Ты становишься заложником этой ситуации. Зачем? Я всю жизнь проработал в системе, а сейчас хочется заниматься тем, что интересно, а не тем, что поручает руководство».

Чем грозит ФБК проверка на экстремизм и что поможет Навальному получить помощь в колонии.

Интервью с Леонидом Волковым

Алексей Навальный голодает в заключении уже три дня. Российские правозащитники и общественные деятели призывают уполномоченного по правам человека Татьяну Москалькову посетить его в колонии. Деятели культуры и врачи публикуют открытые письма и требуют оказать оппозиционеру медицинскую помощь в колонии. В ИК-2 вместо медиков прибывают сотрудники RT, а издание Life выпускает материал о том, что Навальный «нормально ходит» и «симулирует», а также зарабатывает выговоры за «блатное поведение».

Тем временем прокуратура Москвы проверяет на экстремизм Фонд борьбы с коррупцией Алексея Навального. Чем грозит эта проверка и могут ли открытые письма и выступления правозащитников помочь политику получить помощь и лекарства – об этом мы спросили главу сети региональных штабов Навального Леонида Волкова.

О давлении на власть и здоровье Навального

— Полторы тысячи врачей обращаются с требованием оказать медицинскую помощь, более 150 деятелей культуры требуют того же. Во ФСИН говорят, что у Навального все в порядке. Навальный оттуда нам сообщает то, что публикуете вы: что ему никто не помогает. В общем, какой-то замкнутый круг. Поэтому не совсем понятно, что в этой ситуации делать?

— Надо дальше усиливать давление. Мы видим, что степень отмороженности путинского режима сегодня выросла до каких-то совершенно запредельных уровней. Слушайте, они его травили «Новичком» – давайте с этого начнем, а то мы, кажется, как-то немножко стали забывать. Понимаете, тем не менее общественное давление все равно действует, они реагируют. Вот смотрите: они вчера потащили туда эту лживую и мерзкую пропагандистку Бутину. Они бы стали это делать, если бы не было какого-то давления? Нет, конечно, они понимают, что они проигрывают такую политическую борьбу за нарратив. Они понимают, что им надо что-то противопоставлять тому, что Навальный говорит. Что они могут противопоставить правде? Только ложь. Но они что-то делают, то есть они шевелятся, они активничают, они пытаются придумать какую-то повестку.

Важное в этой истории, что система реагирует. Она реагирует извращенным образом. Должно быть как? Больному человеку в местах лишения свободы понадобился врач – ему привели врача. У нас происходит как? Больному человеку понадобился врач – вместо того, чтобы привести врача, устраивается какой-то адский шоу-спектакль. Который закончится все равно тем, я уверен, что врача он получит, но сейчас, к сожалению, мы живем в такой стране, в которой путь к этому лежит через голодовки, через коллективные письма и через политическое давление.

— Вы говорите о давлении изнутри. Но и давление снаружи есть: состояние здоровья Навального обсуждается в том числе в телефонных переговорах Путина, Меркель и Макрона. Как вы оцениваете сам факт, что здоровье Навального обсуждается на таком уровне?

— Я оцениваю это как должное. Так и должно быть. Я уж не знаю, какая у кого там картина мира, но в объективной картине мира Алексей Навальный – это политзаключенный №1 в мире. И вопрос отравления, отказа расследовать отравление, незаконного ареста и незаконного помещения в эту колонию с неоказанием медицинской помощи для мировой политической повестки является сейчас одним из наиболее важных вопросов.

О проверке ФБК на экстремизм и «Умном голосовании»

— Прокуратура Москвы начала проверку Фонда борьбы с коррупцией на экстремизм. Это, по-моему, уже совсем серьезно.

— Я уже не знаю, что совсем серьезно и не совсем серьезно. Я уже запутался и сбился со счету количества уголовных дел, которые у нас есть, и количества раз, когда российская власть пробивала дно. Поэтому сложно комментировать отдельно эту очередную историю. Но более или менее понятно, к чему она может привести. Если они нас проверят и признают экстремистской организацией, то можно будет [поступать] как с этими несчастными Свидетелями Иеговы: просто всех сотрудников организации арестовать за то, что они сотрудники. Не за то, что они совершали какие-то преступления, которые каждый раз приходится придумывать: что один уклонялся от армии, а другой призывал несовершеннолетних участвовать в митингах, как в моем случае. Сейчас им, видите ли, приходится придумывать как-то по уголовному делу на каждого человека. А так им не надо будет ничего придумывать, просто за факт того, что ты сотрудник ФБК, – иди садись в тюрьму. Это довольно серьезная угроза.

И вторая угроза, которую они, безусловно, имеют в виду, – это финансирование. Мы – российская организация, которая существует на деньги российских налогоплательщиков, которые присылают нам пожертвования. Сколько бы они ни искали иностранных денег, они так и ни копейки не нашли, потому что ни копейки и нет. В итоге, чтобы признать ФБК иностранным агентом, им самим пришлось организовать переводы из-за границы на заблокированный счет, как вы помните. Теперь, если у них пройдет вся история с внесением в список экстремистских организаций, то дальше они смогут пойти за теми людьми, которые нам жертвуют – есть десятки тысяч людей, которые перечисляют нам деньги. Если в этом Кремль добьется своего, то у них действительно получится сделать то, о чем они мечтают уже много лет, – закрыть нашу организацию. Потому что она может существовать без чего угодно: без офисов, когда все сотрудники сидят под домашним арестом, когда отобрали всю технику – мы показали, что мы умеем работать в любых условиях. С заблокированными счетами, с уголовными делами. Но если не будет пожертвований граждан, то работать организация, естественно, не сможет. Видимо, новая попытка Кремля нацелена на это.

— Я все пытаюсь нащупать вот эту «точку испуга» власти [чтобы объяснить, почему она это делает], но пока приходят на ум выборы, которые грядут осенью в парламент.

— Конечно, вы совершенно правы. Все, что происходит сейчас, невозможно воспринимать отдельно от политического контекста 2021 года. Через пять месяцев у нас выборы в Госдуму. И это не просто Госдума: это та самая Госдума, которая будет и осуществлять свои полномочия в момент транзита [власти] в 2024 году. Путин еще не решил, каким будет этот транзит: это будет передача власти от Путина кому-то или от Путина Путину. Этот вопрос он любит всегда подвешивать, я уверен, что этот вопрос он будет решать по ситуации осенью 2023 года. Но для него критически, жизненно важно, чтобы парламент при этом был абсолютно стабильным, абсолютно послушным, чтобы никто там не мог вякнуть и слова подать. Он же видел, как тяжело давался тот же самый транзит Лукашенко всего полгода назад, когда казалось, что у Лукашенко все схвачено, – а нет, вроде как обычная попытка продлить полномочия еще на один срок вылилась тем не менее в огромную проблему.

А тут «умное голосование», которое уже два года на всех региональных выборах показывает способность разрушать планы власти и избирать в региональные парламенты непредсказуемых, неприятных, несогласованных, ненужных там Путину людей. Они воспринимают «умное голосование» как главную угрозу, и все, что они делают в политическом, законодательном поле, – это все борьба с «умным голосованием». Запрет наблюдения в других регионах, запрет агитации в интернете и много-много других ограничений в последнее время – это все борьба с «умным голосованием», и только с ним.

О митинге «Свободу Навальному!» и преодолении страха

— Вы довольны ходом кампании, как собираются эти подписи за то, чтобы состоялся митинг?

— Да, мы весьма довольны, мы рады, что угадали. Это у нас был предмет больших внутренних споров: какую ставить отметку. 500 тысяч – это интуитивная отметка. Понятно, что 500 тысяч – очень много, 500 тысяч не было на улицах [в России] с 1991 года никогда. Но почему не 600, почему не 300, почему не 800, почему не миллион? Был бы миллион – мы собрали там первые 200-300 тысяч, а потом наступила бы демотивация, потому что все-таки до миллиона очень далеко и затянулось бы надолго. Было бы 300 – мы бы их собрали за два дня и у нас не было бы собственно кампании. А так получилось отлично.

Важно понимать, люди узнают о митингах не моментально. Мы с вами живем в новостном информационном поле, каждый час обновляем ленту твиттера, подписаны на все новости, все читаем. Нормальный человек, даже политически неравнодушный, живет какой-то своей жизнью. Далеко не все следят за новостями в режиме онлайн, информации нужно время. Мы за первую неделю собрали 350 тысяч регистраций, теперь счетчик растет гораздо медленнее, видимо, до полумиллиона придется поработать еще две-три недели. И хорошо: мы обращаемся к тем, кто уже подписался, – теперь агитируйте, рассказывайте, привлекайте других.

— Один из аргументов, как я понимаю, – человек может посмотреть на карту и понять, что он не один.

— Конечно, это важно, это инструмент для победы над страхом. Все-таки первое препятствие на пути большого митинга – это спонтанность: когда все происходит очень спонтанно, то нет времени, чтобы информация дошла до всех потенциальных участников. А второе, конечно, страх: «Нас выйдет мало, нас побьют». Поэтому мы открыто это декларировали – мы собираем 500 тысяч людей, каждый из которых говорит: «Я выйду, но только если со мной пойдет не меньше чем полмиллиона других». И они видят, что действительно люди набираются во всех городах и городках, во всех дворах. Это как бы укрепляет чувство: «Я пойду не один, нас пойдет много».

Я все-таки к каким-то математическим рассуждениям люблю возвращаться. 31 января был самый репрессивный митинг в истории России, было арестовано около 6 тысяч человек за один день, что совершенно ужасно. Но если нас пойдет 600 тысяч, то 6 тысяч арестов – самое большое, что пока что могла сделать репрессивная машина, – это всего 1%. И индивидуальные риски для каждого участника при таком масштабе становятся относительно небольшими.

Правила жизни Алексея Навального | Журнал Esquire.ru

Уже больше двух лет я не писал в своем блоге ничего личного.

У детей военных не бывает друзей детства, потому что дети военных все время переезжают.

Я обожал выжигание. Но чтобы хорошо выжигать, нужно хорошо рисовать, а рисовал я плохо. Поэтому я просил рисовать маму, а потом выжигал поверх и, конечно, дарил на 23 февраля папе.

Война в Афганистане прошла для меня незаметно. Для нас — тех, кто жил в военных городках, — вернувшиеся из Афганистана были не вернувшимися с войны, а, скорее, вернувшимися из заграницы. Мы не видели тех, кто там погиб. Мы видели тех, кто привез оттуда двухкассетник «Шарп» или — если старший офицер — видеомагнитофон, телевизор с плоским экраном. У меня в классе учился мальчик, отец которого служил в Афганистане советником — к нему в квартиру ходили, как на экскурсию.

Моим главным героем был и остается Арнольд Шварценеггер.

В детстве все дрались до крови. Подраться с кем-то до крови значило победить.

Я очень хорошо помню, как в детстве после концерта «Алисы» подрался с какими-то гопниками, которые приехали, скажем так, обижать неформалов. Больше всего меня тогда поразило, что с концерта вышли тридцать тысяч человек, которые только что кричали «мы вместе», а потом на глазах у этих тридцати тысяч кого-то начали бить, а все шли мимо и отворачивались.

Мои нунчаки были не такие, как у всех. Не табуретные ножки с цепочкой из ванной, а более продвинутые. Ведь моя мама работала на деревообрабатывающей фабрике.

В школе меня могли избить только старшеклассники.

Первые в жизни блокпосты я увидел в СССР. Тогда, в 1986 году, мы жили под Обнинском, атомным городом. Когда случилась чернобыльская авария, на въезде в Обнинск стояли люди с дозиметрами и мерили радиацию на колесах машин. Ловили тех, кто бежал из Чернобыля.

У меня отец из-под Чернобыля, и каждое лето я проводил у бабушки в деревне Залесье, в паре километров от города. Если бы авария случилась в июне, я был бы там. Чтобы не поднимать панику, всех колхозников — и наших родственников тоже — отправили на картошку, копаться в радиоактивной пыли. Только потом их стали отселять. Это была реальная вселенская катастрофа, в которой я и мои родные были жертвами. Я был там в прошлом году. Зашел в бабушкин дом. На полу лежало пальто, которое носили все мои братья, и фотографии, где я в этом пальто летом бегаю. Почти все разворовали, но такие вещи никому не нужны.

Там, на нашей родине, стоит памятник погибшим воинам — как в любой советской деревне. На нем написано: «Навальный, Навальный, Навальный…» Но не факт, что все они — родственники. На Украине Навальных — как собак нерезанных.

В моем роду не было бандеровцев.

Конечно, я пытался узнать значение своей фамилии, но ничего не нашел. Ну Навальный. Ну валенки, значит, валял.

Мое самое яркое воспоминание детства — это речка Уж, которая впадает в Припять, высокая круча и гнезда ласточкины. И вот я все время пытаюсь достать эту ласточку, засовываю туда руку, а достать не могу.

Я люблю охоту, но я скорее теоретический охотник. За всю свою жизнь я убил только тетерева и вальдшнепа. Этого вальдшнепа жена мне не может простить до сих пор. Когда я принес его домой, она сказала: «Ощипывай сам». Но мы уже собирались в отпуск и просто швырнули вальдшнепа в морозилку. Пока мы были в отпуске, дома отключали электричество. В общем, если без подробностей, холодильник пришлось выкинуть.

Больше всего мне понравилась засидочная охота. Ты сливаешься со снопом сена, сидишь и ждешь тетерева. Сидишь час, два, а он все не пролетает. Нельзя шевелиться, громко дышать, и у тебя затекают ноги. Но ты сидишь в абсолютной тишине и думаешь о чем-нибудь приятном.

Настоящие охотники — те, с которыми мне довелось встречаться, — дадут сто очков любым сотрудникам «Гринпис». Более зеленых и более помешанных на экологии людей я не встречал. Они просто одержимы понятием «рост популяции» — ведь от этого охота зависит. Но я говорю только о настоящих охотниках. В архаров с вертолета стреляют отморозки. Люди, которые играют во что-то среднее между махараджей и поручиком Ржевским.

Охота стала обязательным атрибутом власти. Идеальный способ для того, чтобы решать вопросы и обо всем договариваться, пока тебя никто не видит. Чиновничий эскапизм.

С возрастом я с удивлением понял, что мне начала нравиться наша отвратительная погода — погода средней полосы.

Эмиграция — вопрос ответственности. Кто-то считает, что это форма ответственности перед детьми: уехать, чтобы детям жилось лучше. Но мне кажется, что ответственность — это как раз сделать так, чтобы мои дети захотели остаться здесь.

Почему-то мне нравится идея, что кто-то из моих детей станет архитектором.

Моя дочь говорит всем вокруг, что папа борется с жуликами. Даже в школе она кричит, что Путин — жулик. Жена ругается. Она считает, что это создает нам проблемы. Но дочке все равно нравится идея, что папа занимается борьбой. Не думаю, что она способна сейчас понять, Робин Гуд папа или не Робин Гуд. Но для девятилетнего ребенка папа по определению не может сражаться с чем-то хорошим.

Я не думаю, что игрушечное оружие делает детей жестокими. Дети любят играть в войну. Если у ребенка есть игрушечная ядерная бомба, вряд ли он захочет применить настоящую, когда вырастет.

Детей я ставлю в угол. Но самое эффективное — это запретить детям смотреть телевизор.

Мой лучший друг — это моя жена. Я часто говорю ей: «Я не могу лежать на диване и есть, если ты на меня не смотришь». Самая популярная цитата из «Симпсонов» у нас в семье.

Больше всего мои дети любят «Симпсонов» и «Футураму». Мультфильмы и телевизор, как мне кажется, развивают словарный запас. А для того, чтобы разбираться в американской политике, гораздо полезнее смотреть «Южный парк», чем американский новостной канал.

Я стараюсь смотреть новости «Первого канала».

На всех каналах врут примерно одинаково. Но меня гораздо больше задевает, как врут на НТВ, потому что они врут хитрее. Мне плевать, как врет Екатерина Андреева. Это не человек. Это просто лицо с экрана, которое ничем не отличается от дельфийского оракула. Но когда врут те, кто похож на живых людей, это раздражает гораздо больше.

Мой блог существует только потому, что в СМИ существует цензура.

Я регулярно получаю комментарии: «А про это Навальный не написал, боится». Но я не могу писать про все коррупционные скандалы. Я не могу писать про каждый украденный миллиард. Мне тогда придется писать по десять раз в день.

Мои источники работают не на самом высоком уровне. Вот сидит, скажем, в компании ВТБ человек и получает неплохую зарплату, большая часть которой уходит на погашение ипотечного кредита. И вдруг он видит, как какие-то уроды, вообще ничего не делая и сваливая на него работу по администрированию жульничества, зарабатывают сотни миллионов. Его это очень злит, и ему очень хочется кому-то об этом рассказать.

Говорят, что я работаю на Сечина и мочу по его приказу Газпром. Еще говорят, что я работаю на Стаса Белковского, но это уже по теме национализма. Радикальные националисты говорят, что я работаю на евреев: типа, пархатые нашли голубоглазого и выставили его фронтменом. Когда я поехал учиться в Йельский университет, очень популярной стала версия, что я работаю на американцев. А глава Транснефти Токарев вообще говорил, что я выполняю поручения Маккейна. Но этого я уже совсем не могу понять: почему именно Маккейна, а не Сары Пейлин, к примеру?

У нас везде расставлены мельницы. Что бы ты ни делал, тебя всегда обвинят в том, что ты льешь воду на чью-то мельницу.

Для борьбы с коррупцией необходимы два главных условия — политическая конкуренция и свободные СМИ. Свободных СМИ в стране практически нет. Значит, нужно пытаться создавать политическую конкуренцию.

Идея внедрять хороших людей в плохую власть не работает. Я понял это на примере Никиты Белых, у которого был советником в Кировской области. Конечно, хороший человек не будет искать выгоды для себя, но он не сможет быть эффективным мэром или губернатором, если не будет ежедневно мухлевать. Звонит министр: «Я слышал, тебе деньги нужны на обводной канал, так ты, пожалуйста, реши вопрос для моего предпринимателя». И тебе приходится ежедневно всех коррумпировать — обеспечивать, что называется, в полном объеме.

В «Единой россии» попадаются люди, которые, в общем-то, мне симпатичны. Но если ты вступил в «Единую Россию», то ты все-таки вор. А если и не вор, то точно жулик, потому что своим именем прикрываешь остальных воров и жуликов. И не надо сравнивать «Единую Россию» с КПСС. Сегодня никто не приставит тебе к виску пистолет, если ты откажешься работать Екатериной Андреевой. А в самом крайнем случае — если ты уже вступил в «Единую Россию», — то хотя бы сиди тихо. У вас в журнале можно ругаться матом? Вот скажите, кто тянул за язык этого пидораса Машкова? Почему он упустил отличный шанс промолчать, чтобы остаться для всех просто хорошим актером?

«Единая россия» — партия жуликов и воров» — это абсолютная случайность. Был эфир на «Финам ФМ», где ведущий спросил у меня, как я отношусь к «Единой России». А я и говорю: «Я к «Единой России» отношусь плохо. «Единая Россия» — это партия жуликов и воров». Никакого креатива. Скажи мне: придумай лозунг — и я его в жизни не придумаю.

Именно сейчас Россия — самая богатая за всю свою историю и самая свободная. Огромное количество денег, которое засыпает сейчас страну, дает нам шанс на грандиозные изменения, но этот шанс, видимо, уже не будет использован.

Главная проблема России в том, что государство превратилось в мафию — в том самом итальянском смысле этого слова, когда все повязаны друг с другом. Различие лишь в том, что в Москве нет места, где все они разом собираются.

Революция неизбежна. Просто потому, что большинство людей понимают, что эта система неправильна. Когда сидишь в тусовке чиновников, больше всего разговоров о том, кто все украл, почему ничего не работает и как все ужасно.

Все готовы жить честно. Посмотрите на Грузию. Если 20 человек — те, которые на самом верху, — начнут следовать правилам и законам, они заставят следовать правилам и законам всех остальных.

Перемены начнутся с события, которое невозможно организовать искусственно. В Тунисе все началось после того, как человек сжег себя на площади. Еще до всех событий к нам в Йель приезжал известный тунисский оппозиционер. Он мне говорил: «Какие вы в России счастливые, у вас свободный интернет, «Твиттер», а у нас все это задушено вместе с оппозицией». Он показывал ролики с акций тунисских оппозиционеров: убожество, по сравнению с которым наша «Стратегия-31″ — это прорыв тысячелетия. Выглядело это так: десять человек в белых футболках выходили в знак протеста сидеть в кафе. В это же кафе приходили 30 иностранных журналистов, а потом всех арестовывала полиция. И всё! В прошлом декабре они уже планировали отъезд в Париж, чтобы вести борьбу оттуда. Вдруг через месяц он становится министром. И это при том, что в Тунисе была абсолютно консолидированная элита, население жило лучше, чем в соседних странах, все жулики поддерживали Бен Али, потому что имели возможность шикарно жить на южном берегу Франции. И все это рассыпалось за месяц. Только потому, что какой-то торговец сжег себя в маленьком городке.

Изменения способны сделать только недовольные люди. А сейчас слишком много недовольных. Главное, чтобы Роснано не изобрела для жуликов и воров таблетки вечной жизни.

Я бы многое простил Путину, если бы он был русским Ли Куан Ю (премьер-министр Сингапура в 1959—1990 годах, автор так называемого сингапурского экономического чуда. — Esquire). Да, он установил бы тоталитарную политику, но при этом гонял бы жуликов. Но Путин не может стать русским Ли Куан Ю. Он даже не может стать русским Лукашенко.

Я бы очень хотел узнать, насколько искренне Путин во все это верит. Насколько искренне он считает, что созданная им система продержится. Особенно после того, как он увидел кадры казни Каддафи. Тоже ведь был крутой парень.

У Путина есть кое-какие заслуги. Я помню, что в нашем военном городке, где я жил с родителями, был вполне конкретный бандит, которого слушалась даже милиция. Это был грузин, который ходил в белых носках, а все офицеры, которые ходили с оружием, ничего не могли с ним сделать, потому что он был главный. А сейчас нет этого грузина, и в каком-то смысле это действительно заслуга Путина.

Мне кажется, у Путина есть идеологическое обоснование того, что они делают. Коррумпированы все, но мы — патриоты. Мы выиграли Олимпиаду, мы поем «С чего начинается родина», и под песню «Господа офицеры» мы всегда встаем.

Если предположить, что мне дается минута на «Первом канале», я вряд ли донесу до людей истину. У меня просто нет такого метафизического набора слов. Но я попробовал бы рассказать про самую главную ложь. Она заключается в том, что, несмотря на то, что наша страна первый экспортер нефти и за последние годы мы получили два триллиона долларов, вся нефть разворовывается конкретными людьми, которых привел Путин. Вот их фамилии. Они предали страну, отказавшись от российского гражданства, и сбежали в Швейцарию, чтобы не платить с этой нефти налоги. Они нас грабят, поэтому давайте работать над тем, чтобы эти люди оказались в тюрьме.

На выборах нужно голосовать за любую партию, кроме «Единой России». Бойкот выборов — это нравственно правильная позиция, но с точки зрения дальнейшей борьбы она бессмысленна. Это демотивирует и разъединяет людей. Когда я голосую за любого из конкурентов «Единой России», мне рукоплещут «Яблоко», коммунисты, «Справедливая Россия» и все остальные. Когда мы предлагаем перечеркнуть все бюллетени, нашими главными критиками становятся не «Единая Россия», а малые партии. Потому что в первую очередь мы отнимаем голоса у них.

Почему-то все ждут, что я скажу: «Давайте объединяться, чтобы благоустраивать наши дворы, если государство не способно этого сделать». Но мне кажется, что сейчас нужно не заниматься благоустройством двора, а посмотреть, кто украл деньги, которые на это уже три раза были выделены. Сначала нужно наводить порядок не во дворе, а в Кремле.

Благотворительность сегодня стала чем-то вроде индульгенции. Спрашиваешь кого-то: почему ты сидишь и ничего не делаешь? А он: я делаю — я помогаю детям, это вы, политики, мелете языком, а я занимаюсь конкретными делами. Но это обман — противопоставлять такие вещи: я не буду занимать активную политическую позицию, потому что помогаю детям. Неправильно пытаться помочь конкретной девочке Ане вместо того, чтобы попытаться помочь всем.

Я думаю, что жизнь начнет меняться тогда, когда пресловутые 1976−1982 больше станут участвовать в политике.

Я лидер хипстеров? Не уверен. Я скорее чувак из Марьино, которому, впрочем, нравится носить пальто с кедами. Но я не надену очки в хипстерской оправе и с удовольствием выпью пива в местах, где хипстеры сморщат носики и скажут: фи.

У меня очень длинные руки. Покупка пиджака — настоящее мучение.

Лучший отдых — уехать, спрятаться от всех и ни с кем не разговаривать. Но день-два — и мне начинает не хватать людей.

Я не люблю музеи. Я люблю просто пешком походить.

Я крещеный, и считаю себя православным. Но я советский православный: на церкви крещусь, а в церковь не хожу.

Я понял, что религиоведение нужно преподавать в школе после того, как прочел «Москву—Петушки» и из комментариев узнал, что каждая вторая фраза в книге — это отсылки к Библии. Дело даже не в православии. Если ты ничего не знаешь о христианской традиции, ты просто будешь не состоянии воспринимать большой культурный пласт.

Когда у соборной мечети все до горизонта застелено ковриками, это не потому, что эти люди очень религиозны. Это просто способ собраться и ощутить себя единым «мы».

Я за ассимиляцию, а не за депортацию. Если ты хочешь жить здесь — будь русским. Если ребенок вырос в России, зачем ему быть таджиком? Пусть в буквальном смысле становятся русскими. Ведь, приезжая в Америку, люди по большей части становятся американцами.

Нет геноцида русских людей — такого, какой был в Руанде. Но проблемы изгоняемых из Туркмении русских мне в миллион раз ближе, чем ужасные страдания Руанды, где был настоящий геноцид. Просто потому, что русские в Туркмении мне гораздо большие родственники.

Я хожу на «Русский марш» четыре года, и мое отношение к нему таково: если вам не нравится «Русский марш», единственный способ сделать его лучше — прийти на него самому. Если туда не придут нормальные люди, то в первую очередь там будут мелькать маргиналы — те, кто сходит с ума, борясь с сионистским заговором. И я буду туда ходить, потому что сейчас я чуть ли не единственный, кого принимают и тут, и там, — хотя там меня какая-то часть считает продажной либеральной сволочью, а здесь какая-то часть считает продажным фашистом. Это как «Свой среди чужих, чужой среди своих». Вы видели последний митинг «Хватит кормить Кавказ»? Там висела табличка: «Флаги «Единой России» и зиги-заги запрещены». Это эволюционный процесс.

Лозунг «Хватит кормить кавказ» в целом звучит провокационно. Если посмотреть на его наполнение, то станет понятно, что мы говорим только о коррумпированной элите Северного Кавказа. Но в лозунг невозможно вписать все дефиниции. «Землю — крестьянам» — лозунг хороший, но не все же помещики плохие, помещики-писатели — хорошие, поэтому давайте так: «Землю — крестьянам, но только не сжигать усадьбу Александра Блока!»

Я хорошо помню свою первую шаурму: это была мегашаурма. Я учился в Университете дружбы народов, и там, в 7-м блоке общежития, у ливанцев, я впервые шаурму и попробовал. А вообще, я съел шаурмы столько, сколько, думаю, вы все не съели вместе взятые.

Семейная легенда гласит, что я умею готовить яблочный пирог. На самом деле, я его делал лишь однажды. Многим интересен этот процесс — приготовить что-то, а потом съесть. Но я никогда не понимал, что в этом может быть интересного.

Мне до какого-то времени вообще не снились сны.

Мне не повезло, я ни разу не видел НЛО. Но мне было бы очень обидно, если во Вселенной не нашлось бы другой формы жизни, кроме нас.

Прослушивающие устройства стоят в нашем офисе, и в этом я уверен на сто процентов. У всех компаний, с которыми я судился, есть службы безопасности — огромная куча бездельников из бывших полковников ФСБ, которым просто нечем заняться, и они всегда рады какому-то делу.

Мне никогда не угрожали. Даже проколотых шин не было.

Если честно, я никогда не думал над тем, где заправлять машину. Накал борьбы еще не дошел до такой степени. Я заправляюсь на BP, потому что она рядом с домом. Но и они тоже торгуют через Gunvor (четвертый в мире нефтяной трейдер, контролируется гражданином Финляндии Геннадием Тимченко, который, по данным многих СМИ, близок к Владимиру Путину. — Esquire).

Борьба с Лукойлом после аварии на Ленинском — это хорошо, но это борьба ленивых: в «Фейсбуке» плюсики ставить. Хотя и это тоже борьба.

Сколько я ни называл всех ворами и жуликами, мне не особо спешат предъявлять претензии. По той простой причине, что они действительно жулики, и сами это понимают.

Был период, когда я занимался Комитетом защиты москвичей при «Яблоке». Мы боролись с незаконным строительством и, с моей точки зрения, это было гораздо более опасно. Потому что застройщики, которым мы мешали, склонны к более простым решениям проблем, чем нефтяники или государство. Расстояние между директором и человеком, которому можно сказать: «разберитесь с ними», там гораздо меньше. Поверьте: бороться с начальником ЖКХ маленького города гораздо более опасно, чем бороться с Роснефтью или Путиным.

Когда я судился с «Гунвором», мне все говорили, что это закончится тюрьмой. У моей жены даже была бумажка с телефонами, куда в случае чего звонить. Но я не думаю, что к тюрьме можно быть готовым на сто процентов.

Я никогда не думал о том, что будет, если я повторю судьбу Бекетова или Кашина. Может, кто-то выйдет на улицу, а может и нет. Я, скорее, думаю о другом: лучше уж оказаться в ситуации Кашина, чем в ситуации Бекетова.

Магнитский мне гораздо ближе, чем Ходорковский. Потому что он не олигарх, и он не политик. Он юрист, бухгалтер и аудитор, который ни на что не претендовал, а просто делал вещи, которые считал правильными. Я с бумажками сижу, и он сидел с бумажками. Но потом за эти бумажки его замучили в тюрьме, а я отчасти почувствовал в этом свою вину. Ведь в тот момент мы все кивали головами и говорили: ну, все сидят, и этот посидит. Посидит и выйдет. А он не вышел.

Если Ходорковский завтра выйдет на свободу, ничего не изменится. Но этот режим не любит новых неконтролируемых факторов и очень боится показать свою слабость. Поэтому Ходорковский будет сидеть пожизненно. Пожизненно — это либо пока не прекратится жизнь Ходорковского, либо пока не прекратится жизнь этого режима.

Я миллион раз слышал, как людям задают в интервью этот вопрос: «Что вы сделаете в первую очередь, когда придете к власти?» Но у меня нет ответа. Не придумал еще.

Наплевать, что меня не показывают по телевизору. Они игнорируют меня, а я игнорирую их.

На заднем стекле моей машины есть наклейка — «Единая Россия» — партия жуликов и воров». Это прекрасное самоограничение. С ней ты уже не похамишь на дороге. Потому что все потом скажут: ага, это же тот самый Навальный.

В метро меня узнают очень редко.

Ненавижу аудиокниги за медлительность. Я быстро читаю, и за то время, пока там читают страницу, я бы прочитал три.

Сегодня людям наплевать, какую музыку ты слушаешь.

Мне кажется, что самая правдивая музыка — это «Гражданская Оборона».

Если бы Медведев вдруг признался, что всю жизнь любил «Гражданскую Оборону», я бы простил ему бадминтон. А ведь этот ролик нанес репутации Медведева даже больший урон, чем его неудачная реформа МВД.

У Путина точно есть чувство юмора. У человека, сумевшего узурпировать власть в 140-миллионной стране, должны быть развитые интеллектуальные способности, в комплекте с которыми обязательно идет чувство юмора.

В России существует проблема распределения полномочий. Каждый свой чих местные чиновники должны согласовывать с Москвой. Я видел, как кировские чиновники, словно перелетные птицы, ездят в Москву, сидят там на бессмысленных селекторных совещаниях и без конца везут московским чиновникам авоськи с вятскими рыжиками — для согласования.

Проблема лозоплетения, как и всех промыслов, заключается в том, что люди, которые это умеют, умирают, а новые не хотят учиться. Когда моя мать открывала цех лозоплетения, все базировалось на голой идее. Но если сегодня вы пойдете в театр и увидите на сцене плетеную мебель — в 99 случаях из 100 это будет мебель с завода моей матери.

Я мало что понимаю в лозоплетении, но ошкуровка прута у меня получалась.

Я всегда — еще с тех времен, когда работал в «Яблоке», — выглядел очень подозрительно, и ничего не мог с этим поделать. Вопрос «А зачем ты вообще всем этим занимаешься?» преследует меня уже лет десять. Когда у тебя все есть, а ты при этом что-то делаешь, люди считают это очень странным.

У меня нет однозначного ответа на вопрос, почему я еще жив.

Жизнь страны можно полностью изменить за пять лет.

Россия в будущем, я надеюсь, будет похожа на большую, иррациональную, метафизическую Канаду.

Я не знаю, кто такой Гай Фокс.

Тетерев на вкус — курица обычная.

Алексей Навальный: Мы не хотим Оранжевой революции, но Путин должен уйти | ОБЩЕСТВО:Образование | ОБЩЕСТВО

Адвокат и блоггер Алексей Навальный, ставший в декабре одним из кумиров оппозиции дал 20-минутное интервью журналисту Леониду Парфенову, который также как и Навальный является одной из ключевых фигур протестного движения.

Отвечая на первый вопрос ведущего о том, почему он громко кричит во время митингов, Навальный ответил, что делает это потому, что искренне верит в то, что говорит.

«Нужно просто кричать, чтобы тебя слышали. Веришь в то, что говоришь, кричи громче», — заявил он, отметив, что в публичном выступлении это один из главных залогов успеха. Кроме того, по его словам, митинги 5 декабря на Чистых прудах и 24 декабря на проспекте Сахарова были не митингами солидарности, а митингами протеста, когда люди, которых «обокрали», ходили и кричали: «Караул!»

По его мнению, решившись идти на третий срок, Путин стал жертвой созданной им самим вертикали власти. «Он нахапал власти столько, что ничего не может с ней поделать. Он сейчас сидит с ней, как с горячей кастрюлей в руках, которая может в любой момент взорваться», — заявил юрист.

Выход из сложившейся ситуации он видит в выборах нового президента, который мог бы дать Путину в случае его ухода любые гарантии личной неприкосновенности.

«Не нужно бояться делегировать власть другим. Можно было бы создать такую систему, при которой нормальный вновь избранный президент Российской Федерации дал бы гарантии безопасности Путину и его семье. Это должна быть не пацанская договоренность между двумя людьми… Это должен быть элемент общественного консенсуса», — считает он.

«Это был бы хороший выход из сложившейся сейчас ситуации, ведь все мы хотим, чтобы эта реформация власти прошла не в виде оранжевой революции. Мы хотим, чтобы не было горящих автомобилей на улицах. Этого хотят не два человека, которые хотят договориться между собой, а 140 миллионов человек», — заявил он.